Творческая биография актера

портрет

Артист Казанского государственного театра юного зрителя

Михаил Алексеевич Меркушин

Народный артист Республики Татарстан

Среди его ролей — герои произведений Шекспира, Гольдони и Мольера, Пушкина, Островского и Чехова, Брехта и Экзюпери, Булгакова и Шукшина, Стоппарда и Уильямса, Шварца и Эрдмана, Володина и Казанцева. Актерский диапазон Меркушина необычайно широк, созданные образы запоминаются не только внешней выразительностью, но и душевной красотой. Зрители любят и ценят его сценическую искренность, индивидуальность и искрометный юмор. Предельная органичность и правдивость позволили Меркушину создать интереснейшие образы и в спектаклях для детей, наиболее яркими из которых стали Иван-дурак, Колобок и Буратино.

Заволжье, Горький (Нижний Новгород), 1961-1982 гг.

Михаил Меркушин родился 18 декабря 1961 года в городе Заволжье, Городецкого района, Горьковской (Нижегородской) области, там же окончил музыкальную школу, занимался в детской драматической студии при Доме культуры и, не окончив среднюю школу, в 1978 году поступил на драматическое отделение Горьковского (Нижегородского) театрального училища. Учился он на курсе у замечательного педагога, участника Великой Отечественной войны, выпускника Горьковского театрального училища и Школы-студии МХАТ, заслуженного работника культуры России Валерия Семеновича Соколоверова.

Казань, 1982-1985 гг.

В марте 1982 года двадцатилетний выпускник Горьковского театрального училища прибыл в Казанский государственный театр юного зрителя, куда его пригласила дирекция театра, когда он был еще студентом выпускного курса, и с тех пор Михаил Меркушин работает в этом театре актером по сей день. Правда, время от времени ему приходилось покидать Казань, но артист неизменно возвращался в труппу Казанского ТЮЗа.

Первой большой ролью, после которой о Меркушине заговорили в театре, как о молодом актере, подающим надежды, была роль школьника Шафирова в спектакле с многообещающим названием «Гуманоид в небе мчится». Спектакль по пьесе Александра Хмелика был поставлен московским режиссером Еленой Долгиной в июне 1982 года, через три месяца после прихода молодого артиста в труппу театра, и пользовался большим успехом не только у юных зрителей, но и у родителей этих зрителей.

В октябре 1982 года главный режиссер театра, заслуженный деятель искусств ТАССР Леонид Исаакович Верзуб решил ввести молодого артиста на главную мужскую роль в один из самых интересных спектаклей Казанского ТЮЗа того времени «С любимыми не расставайтесь!», поставленный им по пьесе Александра Володина в сезон 1979/80 гг. Роль Мити, который, по пьесе, разводился со своей любимой женой Катей, имела для артиста Меркушина далеко идущие последствия, поскольку артистка Надежда Кочнева, исполнявшая роль Кати, жила в том же самом театральном общежитии, куда поселили и Меркушина. Сначала партнеры по спектаклю репетировали свои сцены в театре, затем в общежитии, потом играли их в спектакле, а в 1984 году довели этот сюжет до счастливой развязки: Михаил и Надежда поженились, и у них родился сын Митя.

К ноябрю 1985 года у артиста Меркушина уже сложился в Казанском ТЮЗе свой актерский репертуар. Молодой артист с удовольствием играл в сказках. В двух спектаклях, предназначенных для самых юных зрителей, у артиста Меркушина было три роли: две небольших роли (роль жадного мельника и роль плутоватого слуги) в сказке «Ищи ветра в поле» по пьесе Владимира Лифшица (постановка Феликса Григорьяна, 1969 г.) и одна роль, но главная (роль Ивана-Царевича) в сказке «Иван-Царевич» по пьесе Юлия Кима (постановка Бориса Львовича, 1983 г.). К «школьному» репертуару ролей, где у Меркушина уже была роль советского школьника Шафирова, свято верившего в существование «летающих тарелок», прибавилась еще одна роль современного советского подростка: роль суворовца Комарова, музыкально одаренного юноши, сбежавшего со своим товарищем из Суворовского училища в знак протеста против жесткой армейской дисциплины (спектакль «Музыкальный момент» по пьесе А.Л. Александрова, постановка А. Валенского, сезон 1984/85 гг.).

В трех отечественных драмах («Выбор» Алексея Дударева и «Под знаком Марса» Ризвана Хамида в постановке Леонида Верзуба и «Остров» Эдуарда Акопова в постановке Елены Долгиной) артист играл крупные роли «молодых советских современников». Любопытно отметить, что все три роли имели одну общую особенность — все эти персонажи погибали: первый, рядовой Крынкин, в самом начале спектакля разбивался в танке, упавшем в пропасть (далее он действовал уже как представитель потустороннего мира), второй персонаж, Гамир, под конец спектакля погибал, будучи сброшенным с высокой горы, а третий в самом финале тонул в море. Еще одна роль Меркушина: Цыганок из спектакля «Алеша Пешков» по повести А.М. Горького «Детство» в постановке Юрия Благова — тоже примыкала к этой «траурной» группе персонажей. Правда, у этой роли было два существенных отличия: во-первых, Цыганок не был нашим «советским современником», а во-вторых, умирал персонаж прямо на сцене.

Мировая классика была представлена в актерском репертуаре Михаила Меркушина комической ролью ремесленника Питера Клина в спектакле «Сон в летнюю ночь» по пьесе Уильяма Шекспира (постановка Леонида Верзуба, 1982 г.), а современная зарубежная драматургия — ролью красавчика Джима О’Коннора в камерном спектакле «Стеклянный зверинец» по пьесе Теннесси Уильямса (постановка Марины Сальтиной и Леонида Верзуба, 1984 г.).

Отдельно хотелось бы отметить еще одну роль Меркушина — это роль Одуванчика (рядового Лысенкова) в спектакле Леонида Верзуба «Рядовые» по пьесе Алексея Дударева (1985 г.), где рассказывалось о трагической судьбе простых советских солдат, погибших в Германии незадолго до Победы. Премьера этого спектакля состоялась в канун 40-летия Победы в Великой Отечественной войне, и суровые ветераны-фронтовики, сидевшие в первых рядах зрительного зала, во время спектакля горячо приветствовали все сцены с участием Одуванчика, от души потешаясь над юным солдатом-недотёпой. Кроме всего прочего, эта роль — роль молоденького неопытного солдатика — стала неким напутствием молодому артисту перед его призывом в армию.

Стерлитамак, 1985-1987 гг.

В ноябре 1985 года Михаил Меркушин был призван на срочную службу в ряды Вооруженных Сил СССР. В армии он окончил военную школу младших авиационных специалистов, после чего служил в одной из воинских частей Стерлитамакского гарнизона. В ноябре 1987 года военнослужащий Меркушин по истечении срока службы был уволен в запас и вернулся в Казань.

Казань, 1987-1989 гг.

В театральный сезон 1987/88 гг. труппа Казанского ТЮЗа вступала во главе с новым главным режиссером театра Борисом Ильичом Цейтлиным. Первые репетиции «вчерашнего солдата» Меркушина с режиссером Цейтлиным закончились для артиста неудачей. Режиссер во время работы над постановкой своего первого спектакля на сцене Казанского ТЮЗа (по пьесе Евгения Шварца «Дракон») снял артиста Меркушина с роли Ланцелота, на которую назначил его при предварительном распределении. Но при этом Борис Цейтлин назначил Меркушина на роль в другой пьесе, репетиции которой шли параллельно с постановкой «Дракона». Это была пьеса Александра Галина «Звезды на утреннем небе». Исполнение Михаилом Меркушиным роли «сумасшедшего физика-ядерщика» Александра, оказавшегося в одном бараке с проститутками, вывезенными из столицы на сто первый километр на время проведения Московской Олимпиады 1980-го года, пришлось режиссеру Цейтлину по вкусу. Апрельские премьеры «Дракона», в которых артист Меркушин все-таки принял участие, исполняя роль Генриха, так же, как и майские премьеры «Звёзд на утреннем небе», весной 1988 года имели в Казани оглушительный успех.

Следующий сезон — 1988/89 гг. — принес Михаилу Меркушину еще две удачно сыгранных роли: роль Ивана-дурака в спектакле-сказке «Про Ивана-дурака» по пьесе Михаила Бартенева и роль матроса Летики в музыкальном спектакле Бориса Цейтлина «Алые паруса» по роману Александра Грина. Следует признать, что оба персонажа: и Иван, прозванный дураком за то, что слишком буквально понимал некоторые фразеологические обороты русской народной речи, и легкий на подъем матросик со шхуны капитана Грея, в голове которого все время пел свои песни вольный морской ветер, — на взгляд других, так сказать, «нормальных» персонажей были людьми «с сумасшедшинкой». Если принять во внимание, что в предыдущем сезоне у Меркушина тоже была роль «не совсем нормального человека», то можно сказать, что два первых театральных сезона после возвращения из армии у артиста стали «сумасшедшим» периодом в его актерской жизни.

К сожалению, под конец второго сезона у семейной актерской пары Михаила Меркушина и Надежды Кочневой обозначились некоторые проблемы, возникшие в процессе работы с новым главным режиссером театра, и артисты приняли нелегкое для себя решение покинуть Казанский ТЮЗ.

Киров, 1989-1991 гг.

Услышав о предстоящем уходе Меркушина и Кочневой из труппы Казанского ТЮЗа, Александр Павлович Клоков, главный режиссер Кировского театра юного зрителя, с которым Надежда и Михаил были знакомы уже не первый год, дружески предложил актерской паре работу в его театре. В течение двух театральных сезонов — с августа 1989 года по июнь 1991 года — казанские артисты успешно работали в Кировском ТЮЗе, пока весной 1991 года в Киров не приехал Борис Цейтлин (уже в должности художественного руководителя Казанского ТЮЗа), чтобы убедить актерскую пару вернуться домой. В начале июня 1991 года Михаил и Надежда тепло попрощались с кировчанами и отправились домой — в Казань.

За время работы в Кировском театре юного зрителя (сезоны 1989/90 и 1990/91 гг.) Михаил Меркушин исполнил на кировской сцене пять запомнившихся ему ролей: маркиз де Шаррон, архиепископ города Парижа — в спектакле «Мольер» по пьесе М.А. Булгакова «Кабала святош» (постановка А.П. Клокова); Алексей — в спектакле «Мурлин Мурло» по одноименной пьесе Николая Коляды (постановка А.П. Клокова); Режиссер — в спектакле «Фартовые девочки» по пьесе Я. Гловацкого «Замарашка» (постановка В.А. Симакина); Артур Доуэль — в спектакле «Голова профессора Доуэля» по одноименному научно-фантастическому роману А. Беляева (постановка Ф.С. Бермана); Гудвин, Великий и Ужасный — в спектакле «Волшебник Изумрудного города» по одноименной сказке А. Волкова (постановка Н.В. Ждановой).

Казань, 1991-1996 гг.

Новый театральный сезон 1991/92 гг. артист Меркушин встретил на родной сцене Казанского ТЮЗа так, словно его «сумасшедший» период конца восьмидесятых годов и не прерывался — сезон открывался премьерой комедии Жана Франсуа Реньяра «Любовное безумие», в которой артист сыграл роль безумно влюбленного юноши Эраста. Дальше — больше: в новой программной постановке Бориса Цейтлина по пьесе Бертольта Брехта «Добрый человек из Сычуани» Меркушин впервые в своей профессиональной жизни исполнил женскую роль. Это была роль корпулентной домовладелицы Ми Дзю, страстно влюбленной в малорослого и худенького Шой Да, роль которого блистательно играла актриса Елена Крайняя. И даже тогда, когда Меркушина наконец-то ввели на «героическую» роль: роль Сергея Белобрыкова в эпическом спектакле Бориса Цейтлина «Погром», поставленном в прошлом сезоне по роману Бориса Васильева «И был вечер, и было утро», последний свой выход на сцену герой совершал, будучи одетым в смирительную рубашку. А уж в детском спектакле «Красная Шапочка», поставленном молодым режиссером Рашидом Загидуллиным по пьесе Евгения Шварца к Новому, 1992-му году, «раздвоением личности» по воле постановщика «страдали» уже все персонажи спектакля. По замыслу режиссера знаменитая сказка Шарля Перро разыгрывалась сто лет тому назад в домашнем кругу некого русского дворянского семейства, поэтому роль Красной Шапочки исполняла любимая внучка Машенька, её дедушка, генерал царской армии, играл Медведя, их лакей изо всех сил пытался изобразить Охотника, а артист Меркушин, будучи в этой постановке интеллигентным отцом Машеньки, в сказочном домашнем представлении являлся Волком, который сначала безжалостно «сжирал» свою тещу — Бабушку, а потом очень весело «поглощал» и свою любимую дочку Машеньку — Красную Шапочку. Этот удивительный спектакль обожали смотреть все зрители: и взрослые, и самые юные!

Два последующих театральных сезона — 1992/93 и 1993/94 годов — существенно расширили горизонты творческих возможностей артиста Меркушина и его актерского репертуара. Надо заметить, что в репертуаре артиста в этот период появились и те роли, амплуа которых были уже хорошо знакомы Меркушину, но и в них имелись свои особые нюансы, каких в его прежних ролях не было. Так, например, в спектакле «Опасные связи» (1992 г.), поставленном по роману Шодерло де Лакло режиссером Алексеем Литвиным, Меркушин сыграл еще одну роль молодого наивного влюбленного: роль шевалье Дансени. Однако судьба этого молодого человека, в отличие от судеб предыдущих комедийных юнцов, сыгранных Меркушиным, драматична. Двое молодых людей: наивный доверчивый юноша и его юная возлюбленная, такая же чистая и наивная, как и Дансени, — оказавшись в руках коварных интриганов и растлителей, превращались в послушных, одурманенных марионеток, исполнявших все грязные прихоти своих кумиров, но в итоге совершали роковые для их судеб поступки: девушка уходила в монастырь, а Дансени, убив на поединке совратителя своей возлюбленной и предав гласности коварные интриги совратившей его герцогини, удалялся из столицы на далекий остров, навсегда покинув высший свет.

В прекрасном спектакле «Золушка» (1993 г.), поставленном режиссером Валентином Ярюхиным и художником Искандером Нугмановым по пьесе Евгения Шварца, артист Меркушин, сыграв роль Принца, сумел открыть в этой роли не только тонкий юмор автора пьесы, но и его глубокий драматический лиризм. Кроме этого, Меркушин также исполнил роль Аладдина в сказке «Волшебная лампа Аладдина» (постановка Бориса Цейтлина) и был введён на роль армейского новобранца Юджина в спектакль режиссера Геннадия Мая «Билокси-блюз» по пьесе американского драматурга Нила Саймона, благо армейский опыт у артиста уже имелся.

Однако самыми значительными работами артиста в этот период стали две роли: роль провинциального актера-трагика Несчастливцева в комедии А.Н. Островского «Лес», поставленной в 1993 году на сцене Казанского ТЮЗа петербургским режиссером Аллой Полухиной, и роль герцога Рауля де Барблё в спектакле Бориса Цейтлина «Полуночный обряд», поставленный в 1994 году по романтической пьесе Михаила Бартенева «Синяя Борода», где роль Терезы, последней возлюбленной легендарного злодея, погубившей герцога Синяя Борода, необыкновенно просто и проникновенно сыграла актриса Роза Хайруллина.

Театральный сезон 1994/95 гг. стал пиковой точкой всего творческого периода Казанского ТЮЗа, прошедшего под художественным руководством Бориса Ильича Цейтлина. В этом сезоне состоялась триумфальная премьера спектакля, поставленного по пьесе Уильяма Шекспира «Буря» (постановка Бориса Цейтлина, сценография и костюмы Юрия Харикова, музыка Станислава Важова), где артист Меркушин исполнил одну из лучших своих ролей того времени: роль Фердинанда, сына короля Неаполитанского.

В ночь на 31 января 1995 года внезапно вспыхнувший пожар полностью уничтожил сцену Казанского театра юного зрителя. Надо отметить, что несмотря на потерю практически всего репертуара, так как в пожаре сгорела не только сцена, но и декорации почти всех спектаклей, труппа театра продолжала свою творческую работу.

В мае 1995 года Казанский ТЮЗ впервые в своей истории, а также впервые в истории всех «детских» и «взрослых» драматических театров Республики Татарстан выезжает со своим единственным спектаклем за границу, в столицу Финляндии город Хельсинки, где в помещении бывшей Канатной фабрики «KAAPELI», переоборудованной в культурный центр, дает несколько представлений спектакля «Буря», вызывая восторг и интерес не только у финской столичной публики, но и у театральных профессионалов. После возвращения в Казань Борис Цейтлин приступает к репетициям нового спектакля по незаконченному роману Ф.М. Достоевского «Неточка Незванова» в рамках Российско-нидерландского театрального проекта «Неточка» совместно с нидерландским детским театром «Huis aan de Amstel» («Дом на Амстеле», Амстердам). В работе над новым спектаклем Бориса Цейтлина приняли участие и артисты Михаил Меркушин и Надежда Кочнева.

В театральный сезон 1995/96 гг. спектакль Казанского Молодежного театра (Казанского театра юного зрителя) «Буря» становится лауреатом Российской Национальной театральной Премии «Золотая Маска» в номинации «Лучший драматический спектакль» театрального сезона 1994/95 гг.

Несмотря на самую высокую оценку, данную работе Казанского ТЮЗа российским профессиональным театральным сообществом, сцена театра продолжала лежать в пепелище. Пострадавшему от пожара театру не были выделены средства ни на восстановление сцены театра, ни на участие Казанского ТЮЗа в Российско-нидерландском театральном проекте «Неточка». Мало того, Бориса Цейтлина освободили от должности художественного руководителя театра, понизив до должности главного режиссера, после чего Цейтлин был вынужден уволиться из Казанского ТЮЗа.

Челябинск, 1996-1997 гг.

В конце сезона небольшая группа артистов, в числе которых были и Михаил Меркушин с Надеждой Кочневой, уволилась из труппы Казанского ТЮЗа, чтобы продолжить работу с Борисом Цейтлиным над проектом «Неточка» в Челябинском театре юного зрителя, а через полугодие, по окончании второго этапа работы над проектом, часть этой группы: Надежда Кочнева, Михаил Меркушин и Сергей Мосейко — в январе 1997 года вернулась в Казанский ТЮЗ.

Казань, 1997-2000 гг.

В феврале 1997 года — через месяц после возвращения на родную сцену — артист Меркушин был экстренно введен на роль Файла в замечательный спектакль Казанского ТЮЗа «Продавец дождя», поставленный в ноябре 1996 года Владимиром Фейгиным и Романом Ерыгиным по одноименной пьесе Ричарда Нэша. Эту роль, которая впервые была сыграна артистом на сцене Казанского большого драматического театра им. В.И. Качалова, дружески предоставленной Казанскому ТЮЗу руководством «качаловцев», Михаил Меркушин с неизменным успехом исполнял на сцене Казанского ТЮЗа в течение восемнадцати лет.

Весной 1997 года четыре артиста из труппы Казанского ТЮЗа: Роман Ерыгин, Надежда Кочнева, Михаил Меркушин и Сергей Мосейко — с разрешения руководства театра приняли участие в заключительном этапе работы над Российско-нидерландским театральным проектом «Неточка», который с российской стороны с 1996 года возглавила Российская ассоциация «Золотая Маска». Премьера спектакля «Неточка» в постановке Бориса Цейтлина и Лисбет Колтофф и в исполнении российских и нидерландских актеров состоялась в Москве под конец апреля 1997 года на Малой сцене Государственного академического театра имени Моссовета в рамках Международного фестиваля «Дни Петра I в России», в ходе которого было сыграно шесть представлений спектакля. В Нидерландах премьера спектакля «Netochka» состоялась в Амстердаме под конец июня 1997 года на театральной сцене культурно-развлекательного центра «Westergasfabriek» в рамках Международного фестиваля «Holland Festival». На амстердамской сцене так же, как и в Москве, были даны шесть представлений спектакля. В этом необычном спектакле артисты Меркушин и Ерыгин одновременно исполняли одну и ту же роль — роль музыканта Ефимова, так как по замыслу режиссера эта роль должна была иметь две ролевых ипостаси: Света и Тьмы, поэтому Меркушин играл Ефимова в ипостаси Света, а Ерыгин — в ипостаси Тьмы. Спектакль, поставленный Б. Цейтлиным и Л. Колтофф по незаконченному роману Ф.М. Достоевского «Неточка Незванова», судя по откликам, вызвал живой интерес у театральной публики не только в Москве, но и в Амстердаме.

В тот нелегкий для Казанского ТЮЗа период, когда в течение шести лет у театра не было собственной сцены, а труппа театра вплоть до театрального сезона 2000/2001 гг. работала без главного режиссера, творческий коллектив театра постоянно пополнял свой репертуар новыми постановками, среди которых были и спектакли, где артист Меркушин исполнил несколько ролей, отмеченных любовью и признанием казанских зрителей.

Блистательная комедия Карло Гольдони «Трактирщица», вошедшая в репертуар театра в сезон 1997/98 гг., в которой Меркушин исполнял роль кавалера Рипафратты (премьера состоялась на сцене казанского Дома культуры строителей), на протяжении семнадцати лет оставалась у казанской публики одним из самых востребованных спектаклей Казанского ТЮЗа. В спектакле «Жажда над ручьем», поставленном в том же самом сезоне режиссером Татьяной Корнишиной по пьесе Юлиу Эдлиса с участием выпускников Казанского театрального училища, влившихся в труппу Казанского ТЮЗа, Михаил Меркушин исполнил роль главаря средневековой воровской шайки Коллена де Кайе, а сам спектакль до 2001 года игрался на сцене Учебного театра Казанского театрального училища. И в том же сезоне на сцене Татарского театра драмы и комедии им. К. Тинчурина состоялась премьера спектакля Казанского ТЮЗа в постановке Геннадия Прыткова по пьесе Дж.Б. Пристли «Стеклянная клетка». У этого спектакля, в котором артист Меркушин выступил в роли Дугласа Макбейна, была счастливая судьба: в дальнейшем он успешно шел на восстановленной сцене Казанского ТЮЗа, снискав любовь и признание казанских зрителей. В сезон 1998/99 гг. Меркушин принял участие в камерном спектакле Романа Ерыгина «Странные люди», поставленном по повести Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц», где было лишь две роли: Он и Она, а действие разворачивалось в палате психиатрической лечебницы (премьера спектакля состоялась на Малой сцене Татарского академического театра им. Г. Камала). И, наконец, в сезон 1999/2000 гг. Меркушин исполнил сказочно смешную роль министра Мистигриса в спектакле «Подарок феи», поставленном режиссером Евгением Казанцевым по сказке Эдуара Рене Лефевра де Лабулэ «Зербино-нелюдим» (премьера состоялась на сцене казанского Дома культуры им. X-летия ТАССР).

В то же время в 1998 году Михаил Меркушин, не прерывая своей работы в Казанском ТЮЗе, принял участие в театральном проекте руководителя московской антрепризы «Арт Клуб XXI», продюсера Олега Березкина. На сцене Московского ТЮЗа режиссером Борисом Цейтлиным был поставлен спектакль по роману Уильяма Сарояна «Мама, я люблю тебя!» Главную роль — роль девятилетней девочки — исполнила народная артистка Грузинской ССР Софико Чиаурели, роль Доктора — народный артист Грузинской ССР Коте Махарадзе, роль продюсера — народный артист Литовской ССР Юозас Будрайтис. На роль Мамы-Девочки режиссер пригласил бывшую актрису Казанского ТЮЗа, заслуженную артистку Республики Татарстан Елену Крайнюю, а на роль Папы-Мальчика — артиста Казанского ТЮЗа Михаила Меркушина. Представления этого спектакля в течение полугода ежемесячно шли на сцене Московского ТЮЗа на зрительских аншлагах, привлекая в зрительный зал театра самых разнообразных представителей столичной публики и гостей столицы.

Казань, 2000-2004 гг.

Театральный сезон 2000/2001 гг. в жизни Казанского ТЮЗа был ознаменован двумя долгожданными событиями: во-первых, в результате проведения восстановительных работ театр в начале 2001 года вновь обрел свою сцену, а во-вторых, художественную часть театра после длительного перерыва снова возглавил главный режиссер — Георгий Зурабович Цхвирава, приглашенный руководством театра в преддверии открытия сцены. Первыми постановками нового главного режиссера стали две сказки: спектакли «Колобок, колобок» по одноименной пьесе Натальи Скороход (2000 г.) и «Приключения Буратино в стране дураков» по повести-сказке А.Н. Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино» (2001 г.). Артист Меркушин был занят в обеих сказках: в первой он исполнил роль Колобка, а во второй — роль Буратино. Вот так в канун своего сорокалетия актеру удалось сыграть самые золотые роли «классического» тюзовского репертуара, которые запомнились сразу двум поколениям: поколению детей и поколению их родителей.

В последующий период работы Георгия Цхвиравы в Казанском театре юного зрителя, который длился в течение четырех театральных сезонов, артист Меркушин был занят во всех «взрослых» спектаклях, поставленных главным режиссером на сцене Казанского ТЮЗа. В театральном сезоне 2001/2002 гг. Георгий Цхвирава поставил крупный трехактный спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» по знаменитой пьесе Тома Стоппарда в переводе Иосифа Бродского, где артисты Михаил Меркушин и Роман Ерыгин выступили в заглавных ролях. Этот спектакль, музыку к которому написал композитор из Екатеринбурга Александр Пантыкин, свет поставил петербургский художник по свету Евгений Ганзбург, а костюмы и сценографию спектакля создал казанский художник Булат Ибрагимов, стал настоящим подарком для любителей интеллектуально-игрового театра. В 2002 году спектакль Казанского ТЮЗа «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» был выдвинут на соискание Российской Национальной театральной премии «Золотая Маска» в номинации «Лучший драматический спектакль большой формы» сезона 2001/2002 гг. В рамках фестиваля «Золотая Маска» в 2003 году спектакль был успешно сыгран как на московской сцене (в Московском ТЮЗе), так и на петербургской (в Санкт-Петербургском театре Комедии им. Н.Г. Акимова). В сезон 2002/2003 гг. Георгий Цхвирава занял артиста Меркушина в спектакле «Тойбеле и её демон», поставленном по пьесе Ив Фридман и одноименному рассказу Исаака Башевиса Зингера, назначив артиста на роль Менаши. В сезон 2003/2004 гг. Георгий Цхвирава поставил спектакль «Люди древнейших профессий/Дембельский поезд» по пьесам молодых драматургов Данилы Привалова и Александра Архипова, где Меркушину досталась небольшая, но яркая роль, которая именовалась «лицом нерусской национальности», а также в том же сезоне Меркушин исполнил роль доктора Астрова в спектакле Георгия Цхвиравы «Дядя Ваня» по пьесе А.П. Чехова. И, наконец, в свой последний сезон в Казанском ТЮЗе — в сезон 2004/2005 гг. — Георгий Цхвирава назначил Меркушина на комедийную роль Курносого («Энергичные люди») в своем сатирическом спектакле «В профиль и анфас», поставленном по повестям Василия Шукшина «А поутру они проснулись» и «Энергичные люди». Этот спектакль пользовался большим успехом у казанской публики.

В тот же период в 2003 году преподаватель Казанского государственного педагогического института Д.М. Давлетшина предложила Михаилу Меркушину творческое сотрудничество в постановках, которые она ставила в качестве режиссера-постановщика со студентами своего учебного заведения. Плодами этого сотрудничества стали четыре театрально-концертных постановки, представленных на суд студенческой публики города Казани в рамках фестиваля «Студенческая весна» (сначала с участием студентов Казанского государственного педагогического университета, а позже — Татарского государственного гуманитарно-педагогического университета), где Михаил Меркушин выступил в качестве драматурга и режиссера-репетитора. Для этих постановок Меркушин написал четыре оригинальных пьесы, каждая из которых легла в основу театрально-концертных студенческих представлений: в 2004 году это была «ENIGMA», пьеса о любви, написанная в жанре «студенческого мистик-шоу на почве весеннего авитаминоза»; в 2005 году —  «Джилантау», сказочно-волшебная история, произошедшая во времена основания города Казани; в 2006 году — пьеса «Серебряный Нос», действие которой происходило в Венеции во второй половине XIV века; в 2007 году — «Мы играем Лорку», актерская история о любви и счастье, повествующая о том, как в ходе театральных репетиций пьесы Гарсии Лорки «Кровавая свадьба» между исполнителем и исполнительницей главных ролей возродились любовные отношения, которые связывали их в юности.

Казань, 2004-2005 гг.

В августе 2004 года в Казани в преддверии тысячелетнего юбилея столицы Татарстана на Ярмарочной площади (ныне площадь Тысячелетия) по оригинальному сценарию Михаила Меркушина режиссером-постановщиком Дилярой Давлетшиной с участием профессиональных артистов казанских театров, цирка и филармонии было поставлено уникальное театрализованное площадное представление «Сказание о Казани», в основу которого легла поэма-сказка М. Меркушина «Чинташ и Джавхар», посвященная легендарному основанию города Казани.

Под конец театрального сезона 2004/2005 гг., в тот момент, когда кресло главного режиссера после ухода из Казанского ТЮЗа Георгия Цхвиравы еще пустовало, в театр был приглашен московский режиссер Ансар Халиуллин, который добавил в репертуар театра новый спектакль, поставленный по пьесе Альфреда де Мюссе «Любовью не шутят». В этом спектакле молодой талантливый артист Ирек Галлямов успешно исполнил свою первую главную роль на профессиональной сцене, а артисты Михаил Меркушин, Арсений Курченков и Елена Калаганова выступили в образе Хора, залихватски взяв на себя роль рассказчика и комментатора всех событий, происходивших в этой драматичной истории любви.

Казань, 2005-2013 г.

В августе 2005 года художественную часть Казанского театра юного зрителя по приглашению руководства театра возглавил режиссер Владимир Борисович Чигишев, который оставался на посту главного режиссера Казанского ТЮЗа вплоть до своей безвременной кончины в июне 2013 года.

Первой его постановкой на казанской сцене стал чудесный «детский» спектакль «Дикий» (по пьесе Владимира Синакевича, написанной по мотивам сказки Г.Х. Андерсена «Гадкий утенок»), премьера которого с большим успехом состоялась накануне новогодних каникул в декабре 2005 года. Артист Меркушин исполнил в этом спектакле сразу три разнохарактерных «птичьих» роли: Индюка, Второго гуся и Первого лебедя.

А во второй половине театрального сезона 2005/2006 гг. Владимир Чигишев поставил на сцене Казанского ТЮЗа свой первый «взрослый» спектакль — спектакль по пьесе Алексея Казанцева «Бегущие странники», повествующий о судьбах первых бизнесменов и бизнесвумен новой России времен девяностых годов XX века. В этом спектакле артист Меркушин сыграл роль Дмитрия, любовника главной героини пьесы, жизнь которого трагически обрывалась в одном из каналов города Амстердама.

В ноябре 2006 года художественный руководитель Русского драматического театра им. Л.В. Варпаховского (г. Монреаль, Канада) Анна Леонидовна Варпаховская предложила Михаилу Меркушину в феврале-марте 2007 года принять участие в театральном проекте театра, который включал в себя репетиции спектакля «Средь бела дня» по комедии А.Н. Островского «Волки и овцы» с последующим гастрольным туром по городам Канады и США. После того, как главный режиссер Казанского ТЮЗа Владимир Чигишев дружески предоставил актеру возможность временно прервать свою работу на казанской сцене, а директор оформил для него творческий отпуск на два месяца, Меркушин дал свое согласие на участие в проекте. В спектакле «Средь бела дня» (в постановке режиссера Григория Зискина и художника Давида Боровского) Михаил Меркушин исполнил роль Аполлона Мурзавецкого. Его партнерами были замечательные актеры: заслуженная артистка РСФСР Анна Варпаховская, народный артист России Александр Дик, народный артист Грузинской ССР Борис Казинец, заслуженные артисты РСФСР Сергей Приселков и Екатерина Райкина, заслуженная артистка России Наталья Мерц, актер, музыкант и шансонье Станислав Холмогоров, актеры Эдуард Зиновьев и Ирина Карева. Спектакль Русского драматического театра им. Л.В. Варпаховского был тепло встречен русскоязычной публикой Монреаля, Торонто, Ванкувера, Чикаго, Бостона, Нью-Йорка, Сан-Франциско и других городов Северо-Американского континента. После окончания гастрольного тура Михаил Меркушин продолжил свою актерскую работу в Казанском ТЮЗе.

Надо отметить, что за все время работы Владимира Чигишева в Казанском ТЮЗе, то есть в течение восьми сезонов, артист Меркушин ни разу не назначался на главные роли в спектаклях театра. Вероятно, это было вызвано тем обстоятельством, что в 2007 году, возвратившись из творческой поездки в Канаду и США, Михаил Меркушин поступил на заочный факультет Литературного института имени А.М. Горького и ему два раза в сезон приходилось отлучаться из Казани в Москву на довольно длительный срок учебных сессий.

Тем не менее, в этот период артист успешно исполнил в новых спектаклях Владимира Чигишева несколько интересных и ярких ролей: в сезон 2006/2007 гг. Меркушин сыграл роль доктора Ливси в спектакле «Остров сокровищ» по знаменитому роману Роберта Льюиса Стивенсона, в сезон 2007/2008 гг. — роль доктора Зубрицкого в комедии Нила Саймона «Дураки», в сезон 2008/2009 гг. — роль карточного шулера Семена Петровича в пьесе Алексея Пояркова «Татарин маленький», в сезон 2009/2010 гг. — роль Жеронта, отца Люсинды в комедии Жан-Батиста Мольера «Лекарь поневоле», и, наконец, в сезон 2010/2011 гг. — роль Кассио в трагедии Уильяма Шекспира «Отелло».

В этот период параллельно с работой в театре Михаил Меркушин начал работать на «Радио «Эхо Москвы» в Казани» со своим проектом «Казанские старости». Программа «Казанские старости», в которой радиослушателям ежедневно по будням сообщались новости, произошедшие в Казани день в день сто лет тому назад и освещенные в казанской периодической печати столетней давности, выходила в эфир с сентября 2008 года по апрель 2014 года. Все материалы для программы Меркушин подбирал в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского, после чего сам составлял и редактировал тексты для ведущих. Бессменными ведущими программы «Казанские старости» были Надежда Кочнева и Михаил Меркушин. Эта программа запомнилась и полюбилась многим казанским радиослушателям того времени.

Казань, 2013-2014 гг.

В 2013 году Михаил Меркушин окончил Литературный институт им. А.М. Горького (семинар драматургии под руководством И.Л. Вишневской, С.Н. Есина и В.Ю. Малягина).

В театральный сезон 2013/14 гг. Меркушина ввели на роль мусорщика Альфреда Дулиттла в блистательный спектакль Владимира Чигишева «Пигмалион, или История одного пари» по комедии Бернарда Шоу «Пигмалион», премьера которого состоялась уже после смерти постановщика (сезон 2012/13 гг.), а в следующем сезоне он был введен на роль Жигалова (отца невесты) в спектакль  «Свадьба с генералом», который считался самым стильным спектаклем Владимира Чигишева на сцене Казанского ТЮЗа (спектакль был поставлен в сезон 2009/2010 гг. по комедии А.П. Чехова «Свадьба»).

Казань, 2014-2020 гг.

В декабре 2014 года на должность главного режиссера Казанского ТЮЗа был назначен молодой режиссер Туфан Рифович Имамутдинов, уже знакомый коллективу театра по его постановке пьесы Дмитрия Богославского «Любовь людей», премьера которой состоялась в Казанском ТЮЗе в июне 2014 года.

Первая роль, которую артист Меркушин исполнил в спектаклях нового главного режиссера Казанского ТЮЗа, была ролью пирата Джакомона в увлекательном детском спектакле «Джельсомино в стране лжецов», поставленном в сезон 2015/16 гг. по пьесе М. Меркушина, написанной по мотивам одноименной сказки Джанни Родари. Затем была роль Честолюбца, которого казанские зрители прозвали «Человеком с летающей шляпой» — её Меркушин успешно сыграл в спектакле Туфана Имамутдинова «Маленький принц», поставленном в том же сезоне по одноименной повести Антуана де Сент-Экзюпери. А в следующем сезоне (2016/17 гг.) артисту Меркушину было доверено исполнение главной роли — роли Семена Семеновича Подсекальникова — в спектакле «Страсти по Семену Семеновичу», который был поставлен Туфаном Имамутдиновым по великолепной комедии Николая Эрдмана «Самоубийца».

Далее у артиста последовали роли, на которые Меркушин изначально не назначался, но в силу сложившихся в театре обстоятельств был призван приступить к работе над ними уже в ходе шедших репетиций. Следует признать, что после выхода спектаклей на публику, зрители высоко оценили исполнение Меркушиным этих ролей. В первую очередь это роль господина Ибрагима в спектакле режиссера Ильгиза Зайниева «Господин Ибрагим», поставленном в сезон 2017/18 гг. по роману Эрика-Эммануэля Шмитта «Господин Ибрагим и цветы Корана». Затем Меркушин исполнил роль Савелича в спектакле «Капитанская дочка», поставленном по одноименной повести А.С. Пушкина режиссером Ильгизом Зайниевым в сезон 2019/20 гг. И завершила этот ряд актерских работ роль Криворукова в спектакле «Зимняя сказка для взрослых», поставленном Туфаном Имамутдиновым по одноименной пьесе М. Меркушина в сезон 2019/20 гг.

Остаётся только добавить, что в Казанском театре юного зрителя по пьесам Михаила Меркушина были поставлены не только сказка для детей «Джельсомино в стране лжецов» и «Зимняя сказка для взрослых», но и другие спектакли, в которых автор пьесы не был занят в качестве исполнителя.

Литературно-драматургическая часть Казанского государственного театра юного зрителя. 2020 г.

Фотография: М. Меркушин в роли Савелича в спектакле Казанского ТЮЗа «Капитанская дочка». Фотограф Рамис Назмиев. 2019 г.

Лягушка

Рассказ тюзовского актера.

Помню, играли мы как-то спектакль «Заячье сердце» не у себя в Казанском ТЮЗе, а на выезде — на сцене казанского Дома Культуры Строителей. Как только сказка закончилась, я прискакал в гримуборную, переоделся и побежал домой, благо до Зур Урам было рукой подать. Бегу и замечаю, что встречные прохожие, с которыми я пересекаюсь взглядом, начинают улыбаться, завидя мое лицо. Ну, думаю, увидели знакомого актера. Пришел домой такой гордый от свалившейся на меня славы, а у нас зеркало тогда висело в прихожей прямо напротив входной двери, — словом, вхожу и вижу: боже мой, это не я! Это Лягушка, которую я играл в спектакле — сине-желто-зеленые разводы на лице, «озелененные» круглые глазища и куча фиолетовых бородавок на носу!!! Забыл разгримироваться. И ни один прохожий на улице мне даже не намекнул, что с моим лицом что-то не в порядке. Просто хихикали и прятали от меня глаза.

Казань. 9 января 2020 г.

Фотография. Труппа Казанского театра юного зрителя в театральный сезон 2000/01 гг. Фотограф — Ф. Гарифуллин.

Бахилы сними!

Больничная история.

Когда я вернулся в Казань после прохождения срочной службы в армии, а произошло это в 1987 году, мне понадобилась помощь стоматолога, ибо там, где я служил, было опасно обращаться к кадровому дантисту: женщина, которая принимала солдат в «зубном» кабинете нашей войсковой части, во время приема была немного неадекватна: она так волновалась, что иногда неожиданно теряла сознание и под её «бур» попадали не только больные, но и здоровые зубы.

Так что, вернувшись из армии домой, первым делом я отправился в стоматологическую поликлинику, к которой был «прикреплен» наш театр юного зрителя. Располагалась она в старинном двухэтажном здании на Театральной улице рядом с оперным театром. После осмотра меня направили к хирургу, и когда я вошел в хирургическую «приемную», где сидела группа пациентов, ожидавших приема, весь этот небольшой коллектив чуть ли не хором строго предупредил меня: «Бахилы надень!» Я оглянулся, в углу у двери лежала куча бахил. Я надел огромные бахилы с «завязочками» и сел в очередь. Очередь довольно быстро «двигалась», но вот что характерно: когда от хирурга на полусогнутых ногах выходил очередной «вылеченный» пациент и, добравшись до входной двери в «приемную», брался за дверную ручку, вся толпа ожидающих радостным хором орала: «Бахилы сними!» Несчастный «излеченец» вздрагивал всем телом, со слезами на глазах стаскивал с обуви бахилы, швырял их на пол и вырывался на свободу. Помню, тогда я сказал себе: «Когда я выйду из кабинета хирурга, как бы больно мне не было, я выйду спокойно, как ни в чем не бывало подойду ко входной двери, обернусь на ожидающих приема, лучезарно улыбнусь им и легким движением руки скину эти треклятые бахилы».

Тут меня вызвали к врачу. Принимал меня некто Антропов (эта фамилия легко запоминалась всеми советскими людьми того времени), мужик, кстати, довольно симпатичный и внушавший надежду на скорое избавление от мучений. Он посмотрел мне в рот, поковырялся там, вздохнул и сказал кому-то: «Корешки вытащить надо!» Я вздрогнул, а он спросил меня: «Лидокаин с собой принесли?» Я обомлел — в мое «до-армейское» время обезболивающее давалось в больнице бесплатно, да я и названия такого раньше не слышал: «А что это такое — лидокаин?» — «Понятно!.. Слушай! Ты — мужик?» — «Ну, в общем-то, мужик, конечно…» — «Вот и отлично! Сейчас тебе быстро и весело удалят корни, боль быстро пройдет, и ты так же быстро и весело пойдешь домой. Хорошо?» Я, еще ничего не понимая, кивнул. Антропов зычно призвал хрупкую девушку в очках: «Давай, практикантка!»

Мама моя! Что она со мной делала! Я стонал и даже выл, когда мне казалось, что девушка хочет вырвать мне всю десну. Когда у нее от моего нечленораздельного мата уже запотели очки, снова подошел Антропов. «Корни винтовые!» — оправдывалась практикантка. «Ну, брат, держись!» — сказал хирург, забрался ко мне в рот щипцами до самых кишок и рванул так, что я чуть было его не задушил, а не задушил только потому, что на мгновение потерял сознание, подобно нашей армейской стоматологине.

Ах, братцы! Как мне хотелось, извините за выражение, дать кому-нибудь по морде, когда мне сунули в нос нашатырь! Честное слово, я держался из последних сил, чтобы никого не ударить, потому что боль была такой, что унять её могло только какое-нибудь мордобитие.

Когда меня направили к выходу, я уткнулся взглядом в пол и, повторяя про себя одну фразу: «Не смотри ни на кого!», осторожно двинулся на волю. Ноги мои подгибались, словно я не успел добежать до сортира, кулаки чесались, но я, сохраняя зыбкое самообладание, доплелся до входной двери хирургической «приемной», взялся за ручку, и тут — мать ваша женщина! — услышал восторженный вопль ожидавших приема: «БАХИЛЫ СНИМИ!!!»

Ах, чёрт! Как мне хотелось дать им всем по мор-дам, по мор-дам, по мор-дам!!!

Я бежал по улице Ленина к Кремлю в надежде, что у Кремля нет людей, и я буду в безопасности от самого себя, дабы кого-нибудь не изувечить. Но стоило мне добраться до аллеи у крепостной стены, как меня тотчас же окликнули мои друзья-артисты Сережка и Роза: «Миша!!!»

И в этот момент наконец-то произошло то, что обещал мне волшебник Антропов: боль вдруг испарилась, как кошмарный сон, и я заплакал от счастья…

Казань. 9 января 2020 г.

Фотография заимствована с сайта Информационного агентства «Новомосковск сегодня».

Валентина

Деревенская сцена на даче в канун Троицы.

Валя (входя в дом, у дверей): — Хозяева! Пустите в дом-от? Можно? Ну, дак я не одна. Я с подарочком. Можно?

Проходит в дом, ставит на стол двухлитровую пластиковую бутылку с деревенским самогоном.

Как чего это? — Водка. Мутна? А как же не мутна? — это ж теньковска водка. Ну, хошь, самогоном назови, тока самогон-от покрепче будет, а теньковска водка не больно-то крепка. Сколь ни пей, допьяну не напьёсься — одна тока дурь от нее. Зато дешёва!

Хозяева ставят на стол стаканы, конфеты и нарезанные огурцы. Валя наливает в стаканы самогон.

Я ить чего заглянула-то: Сашеньку маво помянуть, Царствие ему Небесно, прости мя, Господи!.. Сашенька-т? Муж мой законный. Один-един на всю жизнь законный. А незаконных-то у меня полдеревни было. А чего? Что было, то было, я и не скрываюсь. А законный-то — один-един Сашенька. Не, не сегодня помер. Он по осени удавился. Давно уж! Почему сегодня? Дак разве не знаете? Завтра Троица, а самоубивцев один-един день поминать можно — перед Троицей. Это ежели по-христиански. Так-что, Царствие тебе, Сашенька, Небесно, прости мя, Господи!

Выпивает.

Ох, противна!.. Да нет, я конфеткой… Сладка!.. Зачем покончил-то? А затем, что страсть у него така была. Он и топился — не утоп — люди спасли. И вены скрывал — не скрыл — мужики его повязали. А как в курятник залез, там уж, кроме курей, никого рядом не было. Вот и удавился. Царствие тебе Небесно, убивец ты мой, прости мя, Господи!

Выпивает.

Ах, гадость-та кака!.. Фу!.. Не, я лучше конфеткой… Вкусна!.. Любила ли? Понятно дело, любила. Я и по натуре-то завсегда к мужикам добра. А Сашка-т меня еще девчонкой взял, я тогда еще в Варварине жила. Забрюхатил меня, да сел по-малолетству. Как куда сел? Аль не знаете, куда у нас садют? Известно, куда — в колонию. Сашка-т у меня парень с руками был. Совхозный склад в одну секундочку скрыл. Вот и пострадал из-за рук. А дед меня из дому выгнал — брюхату, да не расписану. Дак я в Тукаевский подалась, там и разродилась. А уж как Сашка-т вернулся, я уж с двумя дочками была. Перва-та белобрыса, в Сашку пошла, а втора-та рыжа, в председателя, мать его ети, прости мя, Господи. Попользовался мной, скотина лыса! Дак Сашка-т один-един от меня не отвернулся: и расписался, и председателю морду начистил. Ему уж тогда по-врослому дали. Долго сидел. А я с детями, понятно дело, в Теньки перебралась. Куды ж деваться! Прости меня, Сашенька, сучку эдаку! Царствие тебе Небесно, прости мя, Господи!

Выпивает.

Ох!.. Забират… Не-не-не! Я уж так — сладеньку съем… А уж когда Сашка-т по-второму вернулся, я прям в ноги к нему — бух. Так, мол, и так, а тока теперь у нас три дочки, говорю. Бес, говорю, попутал, Сашенька: с механизатором связалась, дура сива! Хошь, говорю, бей, а хошь — убей, а тока я тебе всю чисту правду сказала, как на духу, без утаечки. Обиделся он. Крепко обиделся. Но Бог миловал: напился до чертиков, погонял меня нагишом по селу-т, да и успокоился. К тому ж механизатор-от, ну, специалист этот тракторный, как услышал, что Сашка возвращатся, собрал монатки, да в одночасье и сгинул из села, как-будто его тут и не было никогда. Вот мы и зажили впятером. И всё бы ничего, да тока вот девки у нас больно блудливы выросли. Срамили отца на всю округу. А Саша-т переживал очень. Но больно-то не буйничал. Наоборот. Тихим таким стал. Слова лишнего из него не выудишь. А уж как выпьет, тока плачет, да веревку ищет. Ох, Господи! Вот она, любовь-та! Царствие тебе Небесно, Сашенька! А Ты, Господи, прости его, грешного! Не виноватый он.

Выпивает, закусывает конфеткой и вдруг задорно поет: «Напилася я пьяна… Не дойду я до дома…»

Казань, 8 июля 2015 г.

Категорическое поздравление

Пасмурное ноябрьское утро. Мой кокер-спаниель Джеки выгуливает меня по улице Академика Губкина. Возле пятиэтажной хрущёвки, которую местные старожилы еще с советских времен называют «красным магазином», к нам подходит незнакомая дама весьма преклонного возраста, одетая прилично и плотно, с седыми прядями и с очками вполлица.

— Здравствуйте, Михаил!

— Здрасьте!

— Я прочитала в газете, что вы сыграли еврея. Это так?

— Да, это так, но…

— Я вас категорически поздравляю! Давно пора. До свидания!

Дама двинулась далее по тротуару, а я подумал, что статью-то она, видимо, не дочитала, поскольку в спектакле я играю и роль еврея, и роль мусульманина. Но тут дама останавливается, разворачивается и громко говорит мне:

— Кстати, Михаил! А мусульмане вас еще не поздравляли?

Казань, 2017 г.

***

На излёте советской эпохи

«Горьковчане» в Кировском театре юного зрителя в 1989 — 1991 гг.

Как приятно, ребята, бывает встретить выпускников моего любимого Горьковского театрального училища, когда тебя волею судеб на какое-то время заносит в другой город, в другой театр!

  Два сезона, с августа 1989 года по июнь 1991 года, я, выпускник Горьковского театрального училища 1982 года (курс В.С. Соколоверова), вместе с женой-актрисой работал в Кировском ТЮЗе, где встретился и подружился с другими «горьковчанами»: со Славой Ишиным (курс В.М. Крипеца выпуска 1977 г.), с Володей Оганесяном (курс Б.А. Наравцевича выпуска 1979 г.), с Володей Ганиным (курс В.М. Крипеца и Б.А. Наравцевича выпуска 1985 г.) и Андрюшей Матюшиным (курс С.Э. Лермана выпуска 1989 г.). Наше творческое сотрудничество, согретое общими воспоминаниями о нашей Alma mater, скрепила нас в одну дружную компанию. 

  В те — не самые изобильные для страны — годы, когда актерской зарплаты едва хватало на то, чтобы свести концы с концами, все семейные «горьковчане» помимо своей основной работы в качестве артистов подрабатывали в других службах театра, то есть проводили в театре все свои рабочие дни с раннего утра до позднего вечера, отъезжая домой лишь для того, чтобы переночевать. Володя Оганесян, например, кроме того, что ставил в спектаклях все боевые сцены, регулярно проводил в портретном фойе театра занятия по боевому искусству для нашей театральной ребятни, где среди прочих мальчишек и девчонок перекатывал в ладонях воображаемый шар ушу и мой шестилетний сын Митька. Володька Ганин и Андрюша Матюшин работали в нашей любимой «бутафорке», то есть в художественно-бутафорском цеху у наших волшебниц Наташи Николаевой и Тани Борисовой. Там ребята всё свободное от репетиций время что-то самозабвенно пилили-строгали-рубили, выдирали-колотили-забивали, резали-красили-клеили и время от времени, по собственной глупости или неосторожности, наносили себе небольшие производственные травмы, которыми очень гордились. Я же трудился в отдельном просторном помещении, расположенном во дворе театра, где с благословения кировского художника Аркадия Николаева по своим собственным эскизам трафаретил на огромные рекламные щиты названия наших спектаклей. Чаевничали «горьковчане», как правило, у тех же художников в бутафорке или шли в гости к Славе Ишину, который не был обременен семейными заботами и жил неподалеку от театра, благо зайти к нему в квартиру можно было прямо с тротуара через окно, поскольку Славина комната в коммунальной квартире располагалась на уровне цокольного этажа, а летом окно было всегда открыто.

  Пьесы и инсценировки, поставленные на сцене Кировского областного ТЮЗа в последние годы существования Советского Союза, составляли довольно характерный для того времени выбор произведений: «Кабала святош» Булгакова (пьеса про последние годы жизни великого французского комедиографа шла в Кирове под названием «Мольер»), «Мурлин Мурло» Николая Коляды (про конец света в одном современном уральском городке), «Замарашка» Януша Гловацкого (пьеса польского драматурга про съемки документального фильма в колонии для осужденных несовершеннолетних девочек была поставлена в Кировском ТЮЗе под названием «Фартовые девочки»), «Волшебник Изумрудного города» по известной каждому ребенку той поры сказке Александра Волкова, «Чайка» Чехова и «Кошкин дом» Самуила Маршака.

Но одна постановка — «Голова профессора Доуэля» — на мой взгляд, выбивалась из общего ряда названий того времени. Для меня этот спектакль стал символом уходившей советской эпохи, её прощальной звездой, безумно вспыхнувшей напоследок на театральном небосклоне Кирова в доме номер семнадцать по улице Дрелевского.

  Этот странный спектакль, в котором были заняты все «горьковчане», поставил удивительный режиссер Феликс Соломонович Берман. Он был человеком крепкого ума и телосложения: его бородатую голову, крепко сидевшую на крепком плотном торсе, венчала сияющая лысина, под которой, словно в крепости, восседал крепкий разум, источавший не менее крепкий дух. Если же говорить о творческом темпераменте Феликса Соломоновича, то каждый, кто когда либо имел с ним дело на репетициях, скажет вам одно и то же: Берман был режиссер-бомба — во всех смыслах этого образа. Уж если он взрывался, то ударная волна в границах сценической площадки не щадила никого. Радиационное излучение, исходившее от язвительных реплик Бермана, косило даже тех, кто прятался за кулисами, а его шутки и остроты, летевшие ядовитыми дротиками из зрительного зала на сцену, добивали отползавших недобитков. Словом, это был человек, которого не обойдешь, если он встанет на твоем пути. Но вот что любопытно: если в театре Берман был деспотом и тираном, то в салоне троллейбуса, который развозил нас по домам после изнурительных вечерних репетиций, он преображался — я не встречал в те времена в Кирове более милого, умного, образованного и добродушного собеседника, чем Феликс Соломонович.

  Инсценировку научно-фантастического романа Александра Беляева, впервые опубликованного еще в 1925 году, Феликс Соломонович написал сам. Всю звуковую партитуру будущего спектакля, включая даже речевую музыку реплик с её ритмами, акцентами и интонациями, он составил заранее, но в связи с тем, что хранилась она только в бездонной памяти самого постановщика, ему пришлось, как хормейстеру, разучивать все ноты реплик с каждым артистом в индивидуальном порядке, то есть с собственного голоса.

  Жанр советской романтической фантастики, на взгляд постановщика, требовал особо выразительных средств актерской игры. Берман на первой же репетиции отмел с подмостков все актерские потуги на «шептальный реализм», требуя от нас масштабов игры, сопоставимых с высотой, широтой и глубиной древнегреческой трагедии. Я сначала даже испугался, что не смогу, так сказать, оправдать того доверия, которое мне оказал режиссер, назначив меня на роль Артура, сына профессора Доуэля, но после нескольких репетиций вдруг неожиданно понял, что древнегреческая трагедия в представлении нашего режиссера напоминает мне актерскую манеру игры тридцатилетней давности, характерную для театрального исполнения советских романтических драм и комедий: несколько экзальтированную, в чем-то эксцентричную, а порой даже и откровенно фарсовую или возвышенно-пафосную.

  Володя Ганин и Андрюша Матюшин были назначены на роли молодых друзей Артура Доуэля: один был художником, другой, кажется, журналистом. Володе Оганесяну и Славе Ишину — увы! — были отведены бессловесные роли безымянных санитаров психиатрической лечебницы, лица которых почему-то по самые глаза были закрыты марлевыми повязками, как будто они работали в инфекционной больнице, а также роли бессловесных спецназовцев в черных балаклавах, которые в конце спектакля захватывали лабораторию главного злодея, профессора Кёрна.

  Приемы «новой» манеры игры мы скоротечно постигали во время репетиций, которые проходили уже на сцене.

— Миша! — кричал мне Берман из зрительного зала. — Где вас научили делать такую оценку? Её же в телескоп надо разглядывать, чтобы увидеть! Ваша оценка должна выглядеть чередой элементов фехтовального боя на рапирах. Вас в училище обучали фехтованию? Отлично! Встаньте в стойку и представьте, что реплика партнера — это выпад противника с желанием поразить вас в грудь… Надя, дайте реплику!.. Миша!!! Что вы застыли, как истукан с острова Пасхи? Можете уже спокойно упасть и умереть — вы убиты!.. Что значит, «я отбил»? Чтобы отбить такую атаку, необходимо, производя защиту, сделать, как минимум, один шаг назад, а потом произвести ответную атаку, продвинувшись по направлению к противнику на два шага вперед! Поняли?.. Да-да-да! Если хотите, так и есть: «Шаг назад и две вперед».

  Володю Ганина Феликс Соломонович иногда спрашивал:

— Вова! Где вы сегодня купили себе эти тоскливые очи? У вас же взгляд старого еврейского пердуна, а не молодого влюбленного художника! Вы посмотрите на Матюшина. Видите?.. Кстати, Андрюша, будьте осторожны! Был такой случай на премьере, когда у одной артистки во время оценки лопнули глаза. Вы представляете, как она всех забрызгала?

  А иногда он обрушивался на всю нашу тройку:

— Ребята!!! Почему вы выходите на сцену так, как будто вам не выплатили аванс? Поймите, что вы — три мушкетера! Вы — три ремарковских товарища! Вы, наконец, три васнецовских богатыря, черт бы их всех с вами вместе побрал!!! 

  Славу Ишина тяготили репетиции, в которых ему выпала участь послушного и туповатого робота, и он искал любого удобного случая для применения своего изобретательного ума и недюжинной фантазии. И пара таких случаев ему представилась. 

  У Марины Карпичевой, прекрасной, талантливой кировской актрисы, репетировавшей в этом спектакле роль певички Брике, был сын Ваня. Как-то раз, когда муж Марины, завлит Кировского ТЮЗа Миша Угаров уехал в командировку, ей пришлось взять сына с собой на репетицию. Ваньку знал весь театр, потому что Ванька Угаров был настолько известный разбойник и неугомон, что наши театральные бабульки, говоря о Ване, давали ему лишь одну характеристику: «На боку дыру вертИт». Единственным человеком, который добровольно согласился посидеть на время Марининой репетиции с этим неуёмным «вождем краснокожих», оказался Слава Ишин. Марина с легкой душой отправила сына в компании со Славой в мужскую гримерку на втором этаже и приступила к репетиции. Однако минут через десять, когда в кулисах замаячила полусонная физиономия Ишина, Марина забеспокоилась.

— А Ваня где? — еле слышным шепотом спросила Марина.

— В гримерке, — сказал Слава, указав пальцем в потолок.

— Так он же сейчас примчится сюда!

  Слава посмотрел на наручные часы и невозмутимо ответил:

— Не раньше, чем через двадцать минут. Твоя сцена как раз закончится.

  Марина пожала плечами и продолжила репетицию. И действительно, минут через двадцать, когда Марина договаривала на сцене свои последние реплики, в закулисном кармане сцены появился сияющий Ванька. Щеки его горели румянцем, а на запястье левой руки и на правой лодыжке красовались необычные браслеты из толстой веревки с крепкими морскими узлами. Оказалось, что Слава предложил Ваньке интереснейшую игру: он привязывает Ваньку к отопительной батарее и уходит из гримерки, а Ваня должен будет самостоятельно освободиться от пут до прихода в гримерку его матери. Ванька обалдел от удивления и согласился. Мало того, выбравшись из гримерки и прибежав на сцену, он был просто в восторге от такого необычного приключения!

  Другой же случай, на сей раз прославивший Славу в качестве грандиозного «раскольщика», предоставился ему, как на грех, на генеральной репетиции «Головы профессора Доуэля», в самом финале спектакля.

  Спектакль заканчивался сценой, в которой полиция захватывала лабораторию главного злодея этой истории, профессора Кёрна: Артур, сын профессора Доуэля, вместе со своими друзьями и полицейскими врывался в комнату, где находилась голова его отца, и успевал застать момент его смерти (Берман очень образно обозначил мне актерскую задачу в этом эпизоде: «Миша! Слёзы градом!»), затем полицейские приводили в эту комнату самого Кёрна, одетого в белый хирургический халат, и объявляли ему, что должны отвезти его в полицейский участок для допроса; Кёрн не противился, лишь просил разрешения зайти в свой кабинет, чтобы переодеться, но, оказавшись в кабинете, тотчас же застреливался.

  Выглядела это так: сначала взвывала полицейская сирена, затем с одной стороны сцены из-за кулис выбегали спезназовцы с черными балаклавами на головах и выстраивались в шеренгу лицом к зрителю, с другой стороны два спецназовца выкатывали на сцену тележку с головой профессора Доуэля (роль головы профессора Доуэля исполняла голова заслуженного артиста РСФСР Анатолия Свинцова), тут появлялась наша троица молодых героев, я бросался к тележке, Толя Свинцов, сидя по шею в футляре тележки, с шипением старого граммофона выдавливал из себя последние свои слова и устало закрывал глаза, а я вставал перед тележкой на колени и орошал сцену градом слез; в этот момент позади шеренги спецназовцев появлялся Кёрн — он проходил сквозь оцепление в центр авансцены, просил разрешения переодеться и, не ожидая никакого разрешения, шел по краю сцены к тому порталу, где находилась тележка с умершей головой профессора Доуэля; подходя к тележке, он бросал на нее взгляд и, словно ударившись о невидимую стену, на мгновение останавливался, затем поворачивался лицом к залу и, произнеся фразу «В кабинете Кёрна раздался выстрел», порывисто уходил в кулису. Звучала торжественно-печальная музыка, подводившая итог всем человеческим преступлениям и нечеловеческим страданиям, на сцене менялся свет, превращая персонажей, находившихся на сцене, в скульптурную группу, и занавес закрывался.

  Заслуженный артист РСФСР Рим Шарипович Аюпов, великолепный актер, репетировавший роль профессора Кёрна, играл эту сцену необыкновенно точно, без излишних «сопле-трагизмов» и нарочитых пауз, но Берман, в общем-то, очень довольный работой Рима Шариповича, перед генеральной репетицией решил довести финальную реплику до полного блеска. Он вызвал Аюпова в зрительный зал и доверительно сказал ему: 

— Рим, понимаешь, для того, чтобы в конце поставить жирную точку, перед ней надо сделать оттяжку. Вот смотри: (голосом Рима Шариповича, на иностранный манер растягивая «Ё») «В кабинете Кёрна…», тут мы делаем паузу, а потом припечатываем её точкой: «…раздался выстрел», и шагом марш бегом за кулисы! Считай, что это пауза имени Бермана.

  Рим Шарипович только развел руками, мол, пожалуйста, вам виднее, и пошел гримироваться.

  И вот — идет «генеральная»: в зрительном зале сидит всё руководство, сидит весь коллектив театра, не занятый в проведении спектакля, за режиссерским столиком, словно стальная сжатая пружина, грозным коршуном восседает Берман, который впервые за всё время репетиций молчит так, как будто заштопал себе рот, и спектакль практически безо всяких огрехов приближается к финалу.

  И вот — финал: Слава Ишин с Володей Оганесяном в оцепенении стоят в оцеплении, их черные балаклавы, одетые на головы, открывают зрителям лишь их холодные, полусонные глаза; застывшие у портала Андрюша Матюшин и Володя Ганин, наоборот, стоят, выпучив свои глаза до максимума; Толя Свинцов, закрыв глаза, сидит в футляре, уже не чувствуя своих затекших ног, я же стою на коленях перед тележкой и изо всех сил выжимаю из своих глаз последние капельки слез, — и все мы ждем финальной реплики Рима Шариповича.

  И вот, о счастье! — вот она:

— В кабинете Кёрна…

  Рим Шарипович делает глубокий вдох, предоставляя место запланированной паузе, и вдруг слышит за спиной четкий шепот, который звучит в рифму с началом реплики:

— Кто-то громко пё — — ул!

  И над сценой повисает уже незапланированная пауза.

  Глаза у Аюпова вздрагивают и поворачиваются зрачками внутрь, словно хотят увидеть сквозь затылок того, кто произнес эту шкодливую фразу. Автор этого хулиганского перепева, стоя позади Рима Шариповича, застывает с окаменевшим лицом. Каждую репетицию он еле слышным шепотом повторял эти слова после того, как Аюпов произносил: «В кабинете Кёрна…», но никто их никогда не слышал, потому что этой треклятой паузы никогда не было. И вот теперь эта дурацкая фразочка, привычно вылетевшая из Славкиных уст, легким сквознячком проскользнула по сцене в полной тишине и была услышана всеми, кто там находился. И что она там натворила, ей-богу, описать невозможно! Как оживились маски нашей древнегреческой трагедии! Какие странные звуки заплясали над сценой! Как неподдельно зарыдали  персонажи, закрывая лица руками! И только три лица, словно три крепких утеса, не дрогнули в этом штормовом водовороте рыданий ни единой жилочкой: лицо злодея Кёрна, лицо мертвой головы профессора Доуэля и окаменевшее лицо одного из полицейских.

Как бы там ни было, хладнокровный Кёрн не собирался покидать этот мир без своей последней реплики. Дождавшись относительного затишья, профессор предпринимает новую попытку.

— В кабинете Кёрна… — повторяет он более вызывающим тоном и снова вешает эту роковую паузу, во время которой каждый актер, находящийся на сцене, непроизвольно повторяет про себя то нецензурное окончание реплики, которое прошептал Слава, и тогда уже на сцене начинается форменная истерика. Матюшин с Ганиным, заржав, как два жеребенка, кладут свои головы друг другу на плечи, и каждый из них пытается укусить другого за шею. Мужественные полицейские, потеряв всякую мужественность, начинают плакаться друг другу в бронежилетки. Из моих глаз вырывается целый гейзер горячих, неудержимых слезищ. И даже сам Кёрн, этот Злодей Злодеевич Убивцев, поддавшись общей психопатии, вдруг выкрикивает, срываясь на фальцет:

— Кёрн… застрелился! — и уходит за кулисы такими быстрыми и судорожными шагами, какими ходят только в туалет.

  Как мертвая голова профессора Доуэля нашла в себе силы для того, чтобы не дать себе воскреснуть, для меня до сих пор остается загадкой. 

  Однако уже звучит музыка, меняется свет, занавес закрывается. Поклона на сдаче спектакля, как правило, не бывает. Слава богу, в зрительном зале Славкиного шепота никто не услышал. Раздались аплодисменты, руководство и члены худсовета направились на обсуждение, а Феликс Соломонович, надо сказать, даже как-то растерялся. Он на минутку заскочил на сцену, нашел Аюпова и обескураженно попенял ему:

— Ну, Рим!.. Знаешь… Нет, я понимаю, что эмоции захлестывают… Но надо же как-то держать себя в руках!..

  В ответ бедный Рим Шарипович лишь вздохнул, кивнул режиссеру головой и, грустно улыбнувшись, отправился в гримерку, где его уже ждал со своими извинениями Слава Ишин.

  Надо признаться, что я и сам иногда ставил своих товарищей по сцене в непростую ситуацию. Но ни один из «горьковчан» ни разу не сказал мне на это худого слова.

  Помню, например, забавный случай с оговоркой на премьере спектакля «Волшебник Изумрудного города» (Страшилу играл Володя Оганесян, Железного Дровосека — Андрюша Матюшин, а Гудвина, Великого и Ужасного — я), где в самом финале, стоя в корзине воздушного шара, который должен был унести Гудвина в его родной Канзас, мой герой давал своим новым товарищам новые красивые имена. И когда Володя Оганесян поднял на меня свои огромные, печальные глаза, я вдруг выпалил ему:

— А тебя, мой друг, отныне будут называть Мудрила Страшный!..

  После этих слов, в которых я даже не заметил оговорки, корзина моя пошла наверх к колосникам, а персонажи, оставшиеся на планшете сцены спиной к зрителям, должны были, помахав мне на прощание руками, пойти к авансцене на финальный поклон. Но ребята, к моему удивлению, не стали мне ничем махать, никуда не пошли, а схватились друг за друга и «заплакали». Потом они все-таки как-то «взяли себя в руки» и выскочили на поклон со слезами на глазах. А меня монтировщики, заразы, почему-то забыли спустить на сцену, и я еще двадцать минут болтался в корзине на верхотуре, безрезультатно призывая кого-нибудь вернуть меня с сумрачных небес на нашу грешную и прекрасную землю

  О, Киров! Ах, Вятка! О, эта бесконечная улица Воровского! Ах, эти неподражаемые бабушки у дверей продуктового магазина на улице Карла Маркса!..

— Бабуль! А почем подосиновики?

— Каки таки подосеники?

— Вот эти!

— Чо хоть ты, парень? Красноголовики это.

— И почем они?

— Рубель.

— Рубель?!

— Ну, не хошь рубель, давай сто копейков.

— За штучку?

— За кучку.

— А в кучке?

— Три штучки.

— Нет. Дорого, бабуль.

— Тогда бери подбабки! Они дешевше.

— Что брать?

— Подбабки! Вот эти вот. Чо хоть ты, парень, подбабков не знашь?

— Так это подберезовики!

— Ой, парень!.. Ничо ты в грибах не понимашь!

2018 г.

* * *

Фотография. Этот необычный кадр получился у фотографа, благодаря сбою в работе фотоаппарата, когда в одном кадре запечатлелись сразу две мизансцены из спектакля Кировского театра юного зрителя «Волшебник Изумрудного города» по сказке Александра Волкова. На снимке Андрей Матюшин в роли Железного Дровосека и Михаил Меркушин в роли Гудвина, Великого и Ужасного. Киров, 1991 г.

Гагик-трагик и его одиночные этюды

  Если бы вы знали, какой чудесный бред мы показывали в своих первых этюдах на первом курсе театрального училища!

  Особо отличился на ниве одиночных этюдов наш однокурсник Гагик Саркисян. Он просто прославился своими одиночными этюдами. Об этих этюдах в подвальной курилке училища слагались легенды. Ребята со старших курсов подходили к нам и спрашивали, скоро ли Гагик покажет свой очередной шедевр, и если удавалось их предупредить, то они отпрашивались со своих занятий, чтобы, замерев у дверей Большого зала, наблюдать это редкое действо в едва приоткрытую щелочку.

  Гагик, надо это признать, и без этюдов был неординарной фигурой. Внешне он старался быть похожим на артиста Михаила Боярского и очень преуспел в этом, отрастив на голове черную гриву волос с медным отливом, а под носом — реденькие юношеские усики. На вступительных экзаменах он представился комиссии по имени-отчеству, отчего члены комиссии, будучи людьми не только воспитанными, но и обладавшими чувством юмора, стали обращаться к нему, несмотря на его юный возраст, исключительно по имени-отчеству (Гагик поступил в училище, не закончив среднюю школу в Тбилиси). Когда его спросили, что он хочет прочесть, Гагик с достоинством истинного кавказца объявил:

— Басн. Волк и овец. Не… Ягиненок! Волк и… ягиненок.

  Своим темпераментным исполнением крыловской басни Гагик вызвал взрыв хохота и восторга. Валерию Семеновичу Соколоверову, нашему будущему руководителю курса, он очень понравился. Но речевики, разумеется, обратили внимание не на темперамент Гагика, а на его чудовищный акцент.

— Гагик Грантович! А не лучше ли вам показаться в Ереванское театральное училище?

— Не!.. Я там был. Они говорят, у тебя грузинский акцент.

— Ну, тогда в Тбилисское…

— Не, не, не! Там говорят, у тебя армянский акцент.

— И как же быть?

— Вот!.. Хочу в Россию поступать.

— Ну, хорошо… Возможно, мы согласимся взять вас на первый курс, но с одним условием…

— Всё, что угодно!

— Если за первый семестр у вас не будет никаких положительных сдвигов с исправлением акцента, мы вас отчислим на первой же сессии. Не боитесь?

— Ми не из трусОв!

— Что?!

— Э-э… Не!.. Ми не из трУсов… Да?

— Да, Гагик Грантович! Мы видим, что вы… не оттуда.

  Все одиночные этюды Гагика заканчивались одинаково трагически: почти каждый финал включал в себя отчаянный риторический вопрос, обращенный к небесам, громкое падение одинокого героя на пол и, соответственно, одинокую героическую смерть от разрыва сердца. Начала же и середины этюдов разнились, за исключением того, что везде присутствовали телефон и живая песня под гитару.

  Например, в этюде под условным названием «Сочинение на олимпиаду», Гагик появлялся в дверях со сложенным тростевым зонтом в руке, закрывал дверь на ключ, раскрывал зонт — с черных щек раскрытого зонта стекали настоящие «дождевые» капли! — и устанавливал его на пол для просушки. Далее он снимал свои шикарные туфли и проходил в комнату, где на полу лежала кипа исписанной бумаги с шариковой ручкой, стоял домашний дисковый телефон, рядом с рукописью лежала гитара, и тут же находилось некое сооружение из двух стульев, которое впоследствии будет опознано как камин. Сбоку от стульев стояла бутыль, закупоренная пробкой.

  Гагик садился на пол, брал рукопись в руки и перечитывал последние строки, беззвучно шевеля губами. Звонил телефон (этот звук производился с помощью будильника кем-то из наших однокурсников). Гагик, не отрывая глаз от рукописи, подносил трубку к уху.

— Алло!.. Добрый вечер, Людмила Алексеевна!.. Да, сочинение написано… Не беспокойтесь, Людмила Алексеевна! Завтра утром вы отправите его на олимпиаду, клянусь своей жизнью!.. Спокойной ночи!

  Трубка отправлялась на свое прежнее место. Гагик переворачивался на живот, подбирал с пола ручку, записывал в рукопись пару строчек, после чего переводил взгляд на гитару, и его твердые антрацитовые глаза становились бархатными. Он брал ее в руки и, опершись спиной на сооружение из стульев, сначала просто перебирал струны, а потом негромко запевал песенку из кинофильма «Ирония судьбы, или С легким паром!», спрашивая то у ясеня, то у тополя, где ему искать любимую.

  Неожиданно пение прерывалось, гитара порывисто откладывалась в сторону, и герой начинал строчить на бумаге строчку за строчкой… Видимо, в доме похолодало, потому что Гагик, продолжая свой упорный труд, начал дышать на озябшие пальцы и растирать кисти рук. Наконец, его ищущий взгляд упал на камин. Он подполз к нему, положил рукопись перед камином, достал бутыль, откупорил ее и вылил воображаемое содержимое в очаг камина, после чего поставил бутыль рядом с рукописью. Достав из кармана коробок, Гагик чиркнул спичкой и бросил ее в очаг. Пламя в камине, наверно, ярко вспыхнуло, потому что Гагик отшатнулся и случайно уронил бутыль. По его громкой оценке («А-а-а! О-о-о!») мы поняли, что рукопись загорелась. Гагик героически пытался спасти ее: хватал листки, махал ими, чтобы сбить воображаемое пламя, бросал их на пол и затаптывал ногами. Потом у него загорелись руки… Гагик с воем катался по полу… Потом всё затихло… После длительной паузы Гагик глубоко вздохнул, сел, поднес к лицу обгоревшие руки, понюхал их и долго рассматривал. Затем, свесив голову вниз, громко прошептал:

— Простите меня, Людмила Алексеевна! Я обманул вас. Но я помню, чем я поклялся…

  Гагик поднялся на ноги, посмотрел через потолок в небеса, поднял к ним свои скрюченные пальцы, горько выкрикнул: «О, как нелепа жизнь!» и замертво грохнулся на пол.

  За тот краткий период времени, который судьба отмерила Гагику для учебы на драматического артиста, он успел показать несколько своих работ, но из всего ряда его этюдов этот, по-моему, был наиболее реалистичным и даже несколько попахивал натурализмом. Митя Мальцев, студент со второго курса драмы, лично просмотревший в щелку один из этюдов Гагика, авторитетно сказал мне: «Что вы смеетесь, дураки? Просто Гагик — трагик. В отличие от нас».

  В этюде «У врат обители святой» Гагик предстал перед нами уже в образе нищего. Правда, меня несколько смутило его «рубище», состоявшее из дорогого и модного в те времена кожаного пиджака, роскошной черной рубахи, строго отутюженных темно-синих брюк стильного покроя и неизменно великолепных туфель из натуральной кожи. Впрочем, я не бывал в Тбилиси — возможно, что там нищие немного отличались от наших, горьковских. Нищий, судя по песне, которая сопровождала начало этюда, сидел на церковной паперти. Он дремал, уронив голову на грудь, а на его коленях лежала открытая для милостыни кожаная кепка, скорее всего, сшитая в комплекте с пиджаком. Песню на стихи Лермонтова под аккомпанемент гитары пел за кулисами наш однокурсник Володя Берегов, верный друг Гагика.

  Когда песня добралась до слов «…и кто-то камень положил в его протянутую руку», из открытой двери, находившейся в боковой стене так, что нам не было видно, кто там находится, появилась крепкая мужская пятерня с огромным куском красного кирпича и, твердо установив его в лоно кепки, исчезла. Рука, добавим, принадлежала другому нашему однокурснику Юре Болтыханову, товарищу Гагика и Володи.

  По окончании песни Гагик, словно очнувшись от сладостного видения, поднял голову и, сощурившись, посмотрел по сторонам теплым взглядом. Но когда его глаза остановились на кирпиче, положенном в кепку, они превратились в белые блюдца, попытались выпрыгнуть из глазниц, затем потемнели до цвета грозовой тучи и, наконец, извергли молнии. Гагик, схватив красный обломок, вскочил на ноги и, демонстрируя всему миру в нашем лице этот овеществленный символ человеческого жестокосердия, с болью и гневом крикнул нам в глаза: «О люди!.. О как вы жестоки!», после чего размахнулся и изо всех сил бросил кирпич в открытую дверь. Мы услышали, как в коридоре он разбился о противоположную стенку, затем сначала раздался приглушенный грохот (похоже, это упали на пол сложенные вдоль стен ширмы кукольников), а после грохота — женский крик.

— А-а! Помогите! Помогите мне! Я вся в крови, я ничего не вижу! Люди!..

  Голос быстро слабел и когда дошел до невнятного лепета, из-за двери на пол упала обнаженная до локтя женская рука, выпачканная ярко-красной жидкостью — несомненно, это была кровь, — и голос оборвался.

  Монолог умиравшей прерывался короткими репликами виновника этого несчастного случая. Вперившись взглядом в ту ужасную картину, которую скрывала от нас стена зала, Гагик, то импульсивно бросаясь к умирающей, то с искаженным от страха лицом отступая от нее, находил время, чтобы прокомментировать нам происходящее:

— Ах, я попал в женщину!.. Ах, она вся в крови!.. Ах, она умирает!..

  Когда несчастная прохожая умолкла на веки вечные, Гагик встал перед упавшей рукой на колени и в глазах его блеснула слеза. В этот момент зрители, приглядевшись к женской руке, могли определенно сказать, что ручка еще очень молода и не замужем, поскольку была правой и на безымянном пальчике отсутствовало обручальное кольцо. Тут Гагик поднял свой сумрачный взор, направил его округ себя и обнаружил, что рядом, у окна, стоит поставленная на попа банкетка с вывеской «ТЕЛЕФОН». Он поднялся, механически, словно робот, зашел в импровизированную будку, взял в руку телефонную трубку и, не набирая никакого номера, не всовывая в монетоприемник никаких монет, четко произнес:

— Милиция! Я убил человека.

  Выронив трубку, Гагик устало вышел на середину площадки и рухнул на колени. Издалека, оттуда, где за нашей маленькой сценой находилась учебная гримерка, раздались марширующие шаги, сопровождаемые строевой песней: «Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как будто не видна…» — это приближалась милиция. Звуки шагов и песни нарастали — Юра и Володя старательно пели за кулисами, приближаясь в своем марше к занавешенной авансцене. И тут Гагик, мгновение тому назад напоминавший смертельно уставшего старика, сгорбленного всей своей жизнью, начал распрямляться, глаза его засверкали, губы тронула какая-то странная улыбка, и когда песня зазвучала в полный голос, нищий поднялся с колен, протянул к небесам длинные, худые руки, выдохнул свое последнее сожаление («О, как жесток этот мир!») и, легким пеплом рассыпавшись по мостовой, был унесен осенним вихрем туда, где и поныне он молод, красив, гениален, был унесен в нашу память.

  Гагика, как и обещали, отчислили после первого же экзамена по сценической речи. Но он знал, на что шел, и не был трусом.

2017 г.

ФОТО. Студенты 1 курса драматического отделения Горьковского театрального училища Гагик Саркисян, Евгений Вагин и Павел Силкин на ремонтных работах в Горьковском театре оперы и балета им. А.С. Пушкина. Горький (Нижний Новгород), сентябрь 1978 года. Фотография из личного архива автора.

Mais la musique vivra toujours

Милая, милая Лия Владимировна!..
Её глаза — вне зависимости от того, какой оттенок они имели на самом деле — напоминали мне оттаявшие апрельские небеса. Её ровный, проникновенный голос ни разу на моей памяти ни на кого не повышался — ни на лекциях, ни на практических занятиях, ни в беседах со студентами. Её кроткий взгляд был таков, что об него спотыкались самые отъявленные баламуты нашего курса.
В золотой плеяде педагогов, любовно собранной в стенах Горьковского театрального училища усилиями наших замечательных директоров Лиры Ивановны Смирновой и её преемницы Татьяны Васильевны Цыганковой, Лия Владимировна Виноградова занимала свое особое место. На её занятиях по нотной грамоте и музыкальной литературе студентам открывался смысл пушкинской строки: «Служенье муз не терпит суеты». Лия Владимировна никогда никуда не торопилась и при этом всё успевала. Когда она открывала дверь и входила в аудиторию, где её ждали ученики, казалось, что вместе с ней в пространство аудитории мягко и властно вторгается иной ритм существования, неспешно отбиваемый басами органа и симфонического оркестра. Я бы назвал его ритмом духовного созерцания.
Как она добивалась этого, я не знаю. Ведь мы занимались самыми предметными делами: сначала с самых азов постигали законы музыкальной гармонии, затем изучали виды инструментальных и вокальных произведений, а позже переходили к истории европейского музыкального творчества. Всё это сразу же закреплялось в практических занятиях: мы строили своими голосами музыкальные интервалы, пели каноном, пробовали многоголосие, с огромным удовольствием участвовали в бесконечных музыкальных викторинах, и в эти мгновения в маленькой аудитории на первом этаже словно открывался некий портал, соединявший наши души с великим миром гармонии, называемым Музыкой.
Я уверен, что мои однокурсники на всю свою жизнь запомнили одну песенку Моцарта, которую мы исполняли каноном на русском и французском языках под управлением Лии Владимировны:

Всё, всё на свете в свой час умрет,
И только музыка,
И только музыка,
И только музыка всегда живет.

Tout doit sur terre mourir un jour,
Mais la musique,
Mais la musique,
Mais la musique vivra toujours.

Память о светлом человеке, на мой взгляд, тоже превращается в музыку.

2018 г.

Фотография. Лия Владимировна Виноградова на занятиях у студентов второго курса драматического отделения.
За первой партой — студенты Рамил Ибрагимов и Миша Меркушин.
Горьковское театральное училище. 1979 г.

La Marseillaise

Софья Владимировна Гуревич, наш любимый и единственный в Горьковском театральном училище преподаватель французского языка в конце 70-х — в начале 80-х годов прошлого века, всегда представлялась мне дальней родственницей Наполеона. Было в ней что-то такое веселое и воинственное, что всегда вселяло в мою душу веру в неотвратимую победу. Её шутки всегда били прямо в глаз и обладали необыкновенно тонкой иронией и французским очарованием. Софья Владимировна была нашим училищным «маршалом в юбке».

Когда на нашем «соколоверовском» курсе пришла пора подводить итоги нашим познаниям и достижениям в изучении французского языка, Софья Владимировна объявила, что экзамен будет краток, поскольку оценки она уже наметила и готова их нам объявить, но при этом заметила, что те студенты, которые хотели бы повысить свои баллы, должны будут выполнить отдельную работу. После этих слов Софья Владимировна огласила нам свои оценки. Двое студентов опустили носы, остальные — возрадовались.

Сережа Кугатов, по росту и стати чистый Петр Первый, и Олег Гордиенко, мускулистый, плечистый крепыш-матросик, с талией, как у осы, на голову ниже Сережи, — они были на нашем курсе самыми старшими по возрасту — с грустными глазами подошли к столу Софьи Владимировны и сказали ей, что готовы на всё: ремонт квартиры, переноска тяжестей, строительство, земляные работы и т.п., на что Софья Владимировна, тряхнув головой, воскликнула:

— O-la-la! Eh bien, non!.. Это для вас слишком легкое наказание. Завтра вы придете на экзамен и сделаете то, что я от вас потребую.

На следующий день мы собрались в аудитории на первом этаже по соседству с танцевальным залом. На Олега с Сережей было больно смотреть — ребята ожидали экзамена, будто их собирались оскопить.

Софья Владимировна вошла в аудиторию, как утреннее солнце:

— Bonjour! Asseyez-vous!.. Кугатов! Гордиенко! К барьеру! — и показала на место рядом со школьной доской.

Мужики двинулись к доске, словно «к стенке». Софья Владимировна с удовольствием оглядела их сумрачные лица и приказала:

— Annoncez le nom de la chanson!

— Чего?

— Название объявите! — подсказала Света Чернова.

Гордиенко толкнул Серегу локтем в бок:

— Объявляй давай!

Сережа, тяжело вздохнув, откашлялся и объявил, даже не пытаясь грассировать:

— Мар-се-ес!

— Что?! — в ужасе воскликнула Софья Владимировна.

Олег поспешил поправить друга:

— Извините, у него воронежский акцент. Я сам!..

И тут Олег, почему-то раскатывая «Р» по-английски, выдал на-гора:

— Мар-р-р!.. Сэй!.. Йес!..

Сережка, неожиданно хрюкнув, зажал себе рот и промычал, кивая на Олега:

— А у него мурманский…

Софья Владимировна грозно хлопнула ладонью по столу, призывая всех к тишине.

— Silence!.. Итак, гимн Франции! — объявила Софья Владимировна и, отодвинув стул, встала.

Вслед за учителем, громыхая стульями, поднялся весь курс. Повисла торжественная пауза.

Олег шепотом сказал другу:

— Три-четыре!..

И тут началось!..

Ребята! Я НИКОГДА в своей жизни так не смеялся. Мало того, что Серега, не заморачиваясь, растягивал все гласные, будто исполнял степную песню русского ямщика, а Олег гнал на своем «аглицком жеребце» во весь опор, так у них у обоих к тому же еще и не было музыкального слуха. Мы бились в конвульсиях, стучали головами о парты, стонали, хрипели от смеха, Софья Владимировна просто рыдала басом, отвернувшись к окну, а некоторые студенты свалились и ползали по полу, как слепые кутята…

Когда ребята замолчали, наша аудитория напоминала утро на Бородинском поле после сражения.

И вдруг кто-то извне приоткрыл дверь в аудиторию и спросил:

— А что тут у вас?

В ответ Софья Владимировна замахала руками и, задыхаясь, выкрикнула:

— Экзамен по… по… по французскому… Ха-ха-ха-ха!..

***

У меня сейчас просто в голове не укладывается, что нет уже на свете ни Софьи Владимировны, ни Олега, ни Сережи… Светлая вам память, дорогие мои!

2018 г.

Фотография. Софья Владимировна Гуревич, преподаватель французского языка в Горьковском театральном училище. Фотография из архива Бориса Кайнова.

Конфуз с народным артистом СССР

О том, как в Горьковском театральном училище встретили Олега Ефремова.

Как-то во время учебы в Горьковском театральном училище — а может, и позже, не помню уже — услышал я такую историю… Сразу предупреждаю, что не знаю, правда это или нет, но, вспоминая наших училищных вахтеров того времени, вполне допускаю, что история эта «имела место быть».

Однажды в Горьковском театральном училище произошел такой случай. Олег Ефремов, один из самых известных в Советском Союзе артистов, а также руководитель одного из самых почитаемых в стране театров, должен был приехать в Горьковское училище в качестве председателя Государственной экзаменационной комиссии. Олег Николаевич не хотел, чтобы его встречали на вокзале, где могла возникнуть соответствующая подобным встречам атрибутика, вроде оркестра, пышных речей и фотовспышек, поэтому заранее предупредил, чтобы его ожидали прямо в здании училища.
В самом училище была проведена самая тщательная подготовка: всё вычистили, всех проинструктировали, всё, что необходимо для торжественной, но теплой и доброй встречи, приготовили (столик вахтера еле умещал на себе все ведра и вазы с цветами, а в кабинете директора был накрыт скромный столик для нескромного завтрака), и вся директорская команда уже стояла наизготовку у входных дверей училища.
Но тут в коридор выбежала секретарша и страшным голосом крикнула директору, что ей звонят из Москвы. Вся команда во главе с Татьяной Васильевной сломя голову бросилась в директорский кабинет, и в этот самый момент открылась входная дверь, и на пороге училища появился Ефремов. Он и шагу не успел ступить, как сразу же лоб в лоб столкнулся с нашим бдительным вахтером. Вахтер, надо сказать, был человеком бывалым. Мигом оценив простоватость посетителя, он в два счета развернул Ефремова на 180 градусов и, крикнув ему в спину: «Куда прешь, алкаш? Не видишь, мы тут Ефремова встречаем?», вытолкал мэтра на улицу.
Вы представляете, каково потом было Татьяне Васильевне объясняться с Олегом Николаевичем?
Впрочем, Олег Николаевич, в мгновение ока вновь очутившийся на тротуаре, и обидеться-то не успел: он сначала растерялся, а потом захохотал. Его знаменитый хохот слышала вся Варварская улица, которая в советские времена носила гордое и романтичное имя террористки Веры Фигнер.

2018 г.

Фотография. Олег Ефремов. Петербург, октябрь 1997 г.

Фотография В. Дюжаева из «Петербургского театрального журнала».